«Не надо его жалеть»

Еще в те года, когда победа коммунизма во всем мире казалась неизбежной, а учение Маркса и Ленина единственно верным, ибо, как говорили, оно истинно, я бегал в школу, которая находилась через одну улицу от моего дома.

Улица была тихой и, как мне тогда казалось, не лишенной красоты. Правда, не городской, а какой-то деревенской. Палисады с георгинами, резные двери, разукрашенные ставни на окнах… Самое главное – навесные козырьки над парадными дверьми. Тут уж, конечно, мастера старались. Здесь было все: и художественная ковка с причудливыми узорами, и олени на бортиках и даже водосточные трубы были в виде драконов. Одним словом, бежать в школу и со школы по моей улице было очень приятно и даже занимательно.

И только одно место на этом пути как-то омрачало приподнятое настроение долгое время. Это была сапожная будка, стоявшая в метрах пятидесяти от школы прямо на трамвайной остановке. И дело, конечно, не  в самой будке, коих в то время было огромное количество по всему городу. Работал в этой будке безногий Гриша. Мне было трудно в то время определить его возраст, однако думаю, что он все же был моложе, чем я сегодня. С нависшими на глаза бровями, он все время смотрел исподлобья и напевал (скорее даже не напевал, а мычал под нос) какие-то песни. Передвигался Гриша на коленях, от которых назад отходили две культи, оставшиеся от ног, с примотанными к ним кожаными вставками на ремешках. Гриша работал хорошо, чем заслужил уважение не только на нашей, но и на соседних улицах. Гриша возвращал к жизни обувь, которой на первый взгляд место было только в мусорном ведре. Фразу «Не выбрасывайте, Гриша починит – будут как новые» приходилось слышать чуть ли не каждую неделю. Мою обувь тоже частенько приходилось отдавать Грише, ибо бережливым отношением к обуви я, как впрочем и все мои друзья, в то время не отличался.

Каждый раз, когда следовало нести ботинки или туфли в мастерскую, мне приходилось придумывать разные причины, чтобы вместо меня их отнесла либо сестра, либо еще кто-нибудь. Проходя мимо будки, я опускал голову и старался проскочить быстрее, а когда я видел его, идущим, как всегда, на своих коленях по улице, я старался задержаться или сделать вид, что я чем-то занят. Поравнявшись, Гриша каждый раз громко здоровался, всегда называя меня солдатом. Вот так прям и говорил: «Здравствуй, солдат!» Я что-то бубнил в ответ, не поднимая глаз. Но как-то все же он заставил меня взглянуть себе в глаза. Мы с отцом возвращались из школы, и естественно дорога лежала мимо будки с Гришей. Гриша позвал отца по имени и после того, как они с отцом очень дружелюбно пожали друг другу руки, он спросил: «Почему твой сын не здоровается со мной?» Отец вопросительно смотрел на меня, а я не знал, что ответить. «Спроси его сам»,  — после некоторой паузы ответил отец. «Ну солдат, — сказал Гриша, — почему ты со мной не здороваешься?»

Что мне было ответить? Что мне до слез жалко этого получеловека с натруженными растрескавшимися руками? Я не раз задавался вопросом, ну почему же у нас у всех есть ноги, мы здоровые и нормальные, можем бегать-прыгать, перелезть через забор в конце концов, а он на своих культях тащится только до дома, наверное, час, а то и больше. Мне казалось, что я чувствую его боль и пронзительное одиночество, особенно когда он мычал свои песни. В такие моменты хотелось плакать. Во мне сидело непреодолимое желание пожалеть его, но сделать это я не мог, потому что боялся обидеть, тем самым лишний раз напомнив ему, что он калека. Странное и противоречивое чувство заставляло меня каждый раз отворачивать взгляд и ускорять шаг, проходя мимо.

— Ну что, солдат? – взяв за руки, Гриша притянул меня к себе. — Будешь здороваться?

Увидев мои повлажневшие глаза, Гриша улыбнулся и обнял меня. Что-то нестерпимо пронзительное и в то же время очень теплое хлынуло в мое сердце, и слеза, скатившись по щеке, растворилась в его руке, как капля дождя на засохшей земле. Гриша по-отечески потрепав меня по волосам, неожиданно спросил:

— В каком классе учишься, солдат?

— Во втором, — ответил я.

— А оценки какие?

— Разные, дядь Гриш, — ответил я.

— О, да ты и имя мое знаешь,  — заулыбался Гриша, — ну теперь сам Бог велел со мной здороваться.

Отцу я как мог в то время объяснил все свои чувства по отношению к Грише. Единственное, что ответил отец, это «не надо его жалеть». Понимание этих слов пришло чуть позже, через месяц или полтора, когда мы с отцом шли по традиции поздравлять с днем Великой Победы моего дядю. Они с отцом очень любили этот праздник и отмечали его с завидным постоянством. Хоть воевали они на разных фронтах, но по их рассказам всегда создавалось впечатление, что они сидели в одном окопе и вместе ходили в атаку. Отец каждый раз брал с собой бутылку коньяка, на котором было написано «Гвардейский» и плитку шоколада с таким же названием. Коньяк выпивали они с дядей, шоколад по традиции доставался мне. На этот раз отец взял две бутылки коньяка и две шоколадки.

— А это кому? – поинтересовался я у отца.

— Это твоему другу, — с этими словами он сунул сверток мне в руку.

Кому приготовлен этот сверток я узнал минут через десять.  По дороге к дяде мы завернули в соседний переулок. Я увидел то, что повергло меня в небольшой ступор. Навстречу нам шел Гриша. Уже не передвигался, а именно шел, хоть и на тех же кожаных вставках. Он улыбался мне, зачесанные назад волосы колыхались на ветру, а сам он казался намного светлей, чем обычно. И самое главное – он казался выше и гораздо крепче, чем обычно. Придя в себя, я вдруг осознал, что меня ввергло в этот ступор. На Грише был надет военный китель, полный орденов и медалей. Медалей было в два ряда, а орденов целых четыре: Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, и два ордена Великой Отечественной войны. Гриша был героем, и именно в этот момент я понял, что означали отцовские слова «не надо его жалеть».

— С праздником, солдат! – отчеканил Гриша.

— И т…ттебя, дядя Гриша, — заикаясь от неожиданности и восхищения, произнес я и протянул приготовленный отцом сверток.

— Спасибо, солдат, от души.

И мне показалось, что глаза у Гриши тоже повлажнели, как у меня месяцем ранее. От прежних моих чувств к нему не осталось и следа. Всю жалость и сострадание вытеснило чувство глубочайшего уважения и восхищения мужеством и героизмом этого человека. Меня переполняло чувство гордости за дядю Гришу, за моего отца и за всех тех, кто не щадя своей жизни сломал хребет фашистской гадине.

И сегодня, через годы, я пронес с собой именно это чувство к поколению, которое не нуждалось в жалости, — чувство величайшего почтения и благодарности. Я горжусь ими и горжусь тем, что мне удалось прикоснуться к их славе. Я хочу быть достойным потомком этого великого и славного поколения героев.

Тамерлан Тегаев

 

 

Опрос

Вы пойдете на концерт Matrang во Владикавказе?
Загрузка ... Загрузка ...
Архив
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
19202122232425
262728293031 
       
    123
25262728   
       
   1234
262728    
       
  12345
2728     
       
 123456
78910111213
282930    
       
   1234
       
  12345
27282930   
       
      1
3031     
29      
       
     12
3456789
10111213141516
31      
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031